Зловещ договор

Варшавский договор стал адекватным ответом Западу

Сегодня многие склонны демонизировать Варшавский договор, утверждая, что он зловещей тенью нависал над «свободным миром». Однако в годовщину создания ОВД уместно вспомнить, что эта организация была единственным возможным ответом на агрессивные действия Вашингтона, который подстегнул «холодную войну», добившись принятия Западной Германии в НАТО. Союз, который возглавила Москва, позволял сохранить хрупкое равновесие в мире.

14 мая 1955 год в Варшаве правительственные делегации восьми стран (СССР, Польши, Чехословакии, ГДР, Венгрии, Румынии, Болгарии, Албании) подписали Договор о дружбе, сотрудничестве и взаимопомощи. В историю он вошел как Варшавский договор и просуществовал 35 лет.

Можно по-разному оценивать это событие. В изменившейся геополитической ситуации многие сегодня утверждают, что Советский Союз создал блок, который навис над «свободным миром», угрожая всему человечеству. Да и вспоминают о нем только в связи с событиями в Венгрии 1956 года или с Пражской весной 1968 года.

Таким образом, формируется отрицательный образ военно-политического блока, который, на самом деле, долгие годы обеспечивал баланс сил в Европе. Если рассматривать динамику формирования этого союза, то можно сделать вывод, что это была лишь ответная мера – вполне оправданная, необходимая и адекватная тому, что предпринимали Соединенные Штаты на протяжении послевоенных лет противостояния двух лагерей.

Поражение Германии и переустройство Европы породило геополитическое противостояние двух мировых лидеров. США имели атомную бомбу, СССР – мощнейшую армию, освободившую Европу и ставшую на границах западного мира. Каждая сторона гипотетически могла воспользоваться своим преимуществом.

Спусковым крючком к усилению противоречий стали слова Черчилля в его знаменитой фултонской речи, где он откровенно и с дальним прицелом заявил, что США, имея атомное оружие, могут диктовать миру свои условия. Цель британской дипломатии всегда одна – столкнуть лбами ведущие державы, получив при этом для себя максимальную выгоду. Это удалось.

Идея мирового господства на основе монопольного владения ядерным оружием стала главной во всей практической политики Вашингтона. В сороковых годах Соединенные Штаты разработали десятки планов применения атомных бомб против СССР. Их отличало только количество ядерных зарядов и целей. В 1946 году на наши головы планировалось сбросить 20-30 бомб и уничтожить 20 городов, в 1949-м была намечена 3261 цель.

Вашингтон действовал в соответствии с доктриной «массированного возмездия», которая основана на неограниченном применении ядерного оружия в случае возникновения военного конфликта. Об этом времени в 1977 году вспомнил министр обороны США Браун: «В те дни далеко не каждому было ясно, что ядерное оружие не возбранялось пускать в ход и при отсутствии факта совершенного нападения». То есть, речь шла об упреждающем ударе.

Но кроме зарядов Вашингтону требовались европейские армии для наземных операций против соцлагеря. 4 апреля 1949 года 12 государств с целью «коллективной обороны от угрозы коммунистической агрессии» подписали Североатлантический договор, тем самым юридически оформив военно-политический блок против СССР.

Надо отметить, что ответный ход Москвы был оригинален. Советское правительство предложило США, Англии и Франции, как бывшим союзникам, рассмотреть возможность участия СССР в НАТО, чем вызвало полную растерянность Вашингтона. Действительно, а зачем тогда вообще эта организация?

И, чтобы еще больше накалить атмосферу на европейском континенте, США инициируют принятие в ряды Альянса Федеративной Республики Германии, откровенно провоцируя обострение ситуации в послевоенной Европе. Западная Германия получила возможность сформировать полумиллионную армию и оснастить ее современным оружием. С этого момента «холодная война» стала реальностью.

В этой ситуации действия стран соцлагеря были вполне оправданы. Ремилитаризация Германии и мощный вооруженный альянс требовал быстрых ответных мер. 14 мая 1955 года в Варшаве был подписан договор о создании Объединенных вооруженных сил и Объединенного командования.

Две мощные группировки встали друг против друга. Две силы, способные привести к взаимному уничтожению, стали гарантами хрупкого мира.

К распаду Варшавского договора не было объективных причин. Его ликвидация стала, очевидно, результатом догматизма, косности или недальновидности руководства СССР, которое не только не могло понять внутренних процессов, происходящих в своей стране и Восточной Европе, но и напрямую способствовало развитию кризисных процессов в соцлагере, приведшей к уничтожению системы коллективной безопасности Восточного блока.

Встройте «Правду.Ру» в свой информационный поток, если хотите получать оперативные комментарии и новости:

Добавьте «Правду.Ру» в свои источники в Яндекс.Новости или News.Google

Также будем рады вам в наших сообществах во ВКонтакте, Фейсбуке, Твиттере, Одноклассниках, Google+.

ПОЧЕТНЫЙ ГОСТЬ, ЗЛОВЕЩИЙ ГОСТЬ

Я познакомился с Иоахимом Фестом в 1966 году в гостеприимном доме общих знакомых в гамбургском предместье. Тогда он работал на Северогерманском радио, где руководил телевизионным журналом «Панорама». Мы встречались то там, то здесь, иногда бывали вместе в театрах, а вскоре стали ходить друг к другу в гости. Постепенно возникли необычные отношения — временная дружба, которая если и была на деле таковой, то со стороны Феста характеризовалась двумя чертами: искренней сердечностью, сочетавшейся с некоторой сдержанностью, с определенной официальностью. Эту официальность по отношению ко мне, которой, на мой взгляд, Фест немного гордился, он преодолевал медленно и никогда не преодолел полностью — потому ли, что был не способен, или потому, что не хотел сделать это.

Через некоторое время после начала знакомства мы неожиданно встретились в одной гостинице поблизости от Баден-Бадена. Нас привело туда одно и то же желание — не столько отдохнуть, сколько передохнуть, мы хотели прервать повседневность, по крайней мере на краткий период. Вот мы и лежали на просторной террасе гостиницы, радуясь удобным креслам и французскому пейзажу, едва видневшемуся в туманной дали. Довольно быстро разговор перешел на те комфортабельные и хитроумно сконструированные лежаки, на которых имел обыкновение отдыхать в санатории в Давосе молодой и очень красноречивый инженер Ганс Касторп из Гамбурга. [64] Такой схеме разговора было суждено сохраняться очень долго. Наши беседы часто начинались с Томаса Манна и по окольным путям, большей частью ведшим через Гёте, Гейне и Фонтане, Моцарта, Шуберта и Вагнера, возвращались к нему же. Способность Феста очень быстро соображать облегчала наше взаимопонимание, его знания, в особенности в художественной сфере, оказывались для меня в высшей степени интересными и делали наши беседы, когда бы и где они ни происходили, чрезвычайно занимательными. Я многому научился у него, а может быть, и он кое-чему научился у меня.

Во всяком случае, мне нравилась его образованность. Правда, она обнаруживала странные границы — в литературе 20-х годов он признавал едва ли более трех или четырех гениев, о музыке этого времени он, опять-таки за несколькими исключениями, не хотел ничего и слышать. Подобное относится ко многим из нас. Но Фест защищал эти изъяны в образовании с упрямством, которое меня удивляло и казалось высокомерным: литераторы и композиторы, творчества которых он не знал, были сами в этом виноваты, а все то, что они создали, казалось ему незначительным, если не вообще достойным презрения. Это немного беспокоило меня. Я задавался вопросом, не кроется ли серьезная опасность в этом решительном осуждении, в этой черствости, порой барственной. Но, счастливый оттого, что нашел отличного собеседника, я пока не придавал значения этим мыслям, этим едва заметным опасениям.

Вернувшись в Гамбург, мы встречались все чаще, и все дольше становились наши телефонные разговоры, обычно по вечерам, ибо мы, устав от напряженной и одинокой работы за письменным столом, стремились не к покою, а к непринужденному обмену мнениями о проблемах, которые занимали нас в течение дня. Я работал над небольшой книгой под названием «О нарушителях спокойствия. Евреи в немецкой литературе», а Фест над произведением, весомым во всех отношениях, которое называлось «Гитлер. Биография».

Еще до завершения этой монографии, не говоря о ее публикации, Фесту как соиздателю «Франкфуртер Альгемайне» было предложено взять на себя руководство отделом культуры газеты. Это было почетное, хотя и не особенно привлекательное предложение. Во «Франкфуртер Альгемайне» вместо главного редактора и его заместителя существуют шесть или, как теперь, пять издателей — обычно не самые значительные солисты, довольствующиеся участием в секстете или квинтете.

Тем не менее у Феста имелись причины, причем самые различные, согласиться на это предложение. Он сразу же проинформировал меня и спросил, готов ли я оставить «Цайт» и приступить к работе во «Франкфуртер Альгемайне», возглавив там литературную редакцию. Хотя я и не рассчитывал на такую возможность, но ни минуты не колебался, ответив Фесту: «Конечно». Желание Феста, походившее на условие, издателям «Франкфуртер Альгемайне» было принять нелегко — не в последнюю очередь потому, что они не строили иллюзий насчет перспектив этого отдела, зная, что он, когда-то возглавлявшийся Фридрихом Зибургом, давно потерял свое качество. Прежде всего им мешало то обстоятельство, что Зибург редактировал, не считаясь с публикой.

В конце апреля 1973 года я встретился во Франкфурте с управляющим и председателем кружка издателей «Франкфуртер Альгемайне». По соображениям конспирации эта встреча состоялась не в здании редакции, а в гостинице около аэропорта. До поры до времени никто не должен был знать, что я иду работать во «Франкфуртер Альгемайне». Я сразу же согласился с предложенными мне условиями, только в договоре следовало недвусмысленно указать, что мне в обязанность вменяются «области литературы и литературной жизни» и что я «подчиняюсь непосредственно издателям». Это было для меня особенно важно, так как я ни в коем случае не хотел подчиняться заведующему отделом культуры. Таким образом, с моим приходом во «Франкфуртер Альгемайне» отдел культуры должен был быть разделен на два новых во главе с равноправными руководителями — отдел культуры во главе с Гюнтером Рюле и отдел литературы. Мое желание выполнили.

Фест был доволен, а я тем более. Примерно через пятнадцать лет после возвращения в Германию я, наконец, занял определенную позицию в литературной жизни страны, и, может быть, важнейшую. Я надеялся, что литературный раздел газеты удастся превратить в форум и первоклассный инструмент при условии, что никакие трудности не повредят совместной работе с Фестом. На возможность возникновения этих трудностей ничто не указывало — пока, по крайней мере.

В начале сентября 1973 года вышла книга Феста о Гитлере. По этому поводу издатель монографии Вольф Йобст Зидлер устроил в своем доме в Берлин-Далеме большой прием. Пригласили и нас с Тосей, конечно же, по предложению Феста. Мы пребывали в превосходном настроении, когда, едва войдя в переднюю просторного фешенебельного жилища, взглянули в открытую дверь одной из комнат и увидели нечто такое, от чего у нас едва не перехватило дыхание. Несколько человек очень оживленно беседовали со стоящим в центре круга благообразным господином без малого семидесяти лет, одетым в безупречный темный костюм. Хозяин дома подчеркнуто, чтобы не сказать почтительно, выказывал ему свое расположение. По всей видимости, почетным гостем на этом вечере был не Фест, а солидный господин, производивший в высшей степени симпатичное впечатление.

Тося побледнела. Внезапно и я почувствовал себя не в своей тарелке. Вне всяких сомнений, нам представлялись только две возможности — оставаться, несмотря на присутствие почетного гостя, или немедленно покинуть роскошную виллу, что, конечно же, было бы равнозначно скандалу. Я размышлял считанные мгновения, но, прежде чем смог что-то сделать, ситуация уже разрешилась: Зидлер подошел к нам и вежливо, но вместе с тем энергично подвел к почетному гостю, от которого нас отделяли теперь два-три шага. Тот поприветствовал нас как старых друзей. Да, так и было, он приветствовал нас в высшей степени сердечно.

Этот скромный господин был преступником, одним из самых страшных военных преступников в истории Германии. Он виновен в смерти бесчисленного множества людей. Еще недавно он входил в круг ближайших сотрудников и доверенных лиц Адольфа Гитлера. Международный военный трибунал в Нюрнберге приговорил его к двадцати годам тюрьмы. Я говорю об Альберте Шпеере.

Уже не помню, о чем тогда беседовали. Но, что бы я ни говорил, Шпеер кивал одобрительно и по-дружески, будто хотел сказать: еврейский согражданин прав, еврейский согражданин здесь ко двору. Если не ошибаюсь, на столике, на бархатном покрывале лежала книга, в честь которой и было затеяно празднество, — том в 1200 страниц.

  Договор субаренда рб

На черной обложке выделялось краткое название «Гитлер», напечатанное большими белыми буквами. Нельзя было не понять, что должно было внушить такое оформление книги, на что оно претендовало со всей решительностью — на то, чтобы вызвать пафос и создать впечатление монументальности. Шпеер рассматривал книгу с очевидным удовольствием. С лукавой улыбкой покосившись на торжественно выставленный фолиант, он сказал задумчиво и со значением: «Он был бы доволен, ему бы понравилось».

Оцепенел ли я от ужаса? Прикрикнул ли я на организатора массовых убийств, который уважительно шутил по адресу своего фюрера, и призвал ли его к порядку? Нет, я ничего не сделал, я молчал, охваченный ужасом. Но я спросил себя, каким же человеком должен быть хозяин дома, издатель и публицист Вольф Йобст Зидлер, который счел возможным пригласить к себе Альберта Шпеера и нас вместе с ним, хозяин дома, которому и в голову не пришло обратить наше внимание на то, с кем мы у него встретимся.

Впрочем, какое мне дело до Зидлера, который никогда не был и не стал моим другом? Но ведь был еще Фест, который наверняка знал, что среди гостей на этом приеме окажется и Шпеер. Так как же он не предупредил или, по крайней мере, не проинформировал меня? Думаю, что знаю причину. Вероятно, ему и в голову не пришло, что я могу, осторожно выражаясь, иметь сомнения насчет того, чтобы подать руку одному из ведущих национал-социалистов и сесть с ним за один стол.

А почему это не пришло ему в голову? Потому, может быть, что Фест — человек, чья сосредоточенность на самом себе и эгоизм переходят в эгоцентризм, а временами даже в жестокосердие, нередко имея следствием отсутствие более глубокого интереса к другим людям. Его личность окружает холодная аура, защитный слой, от которого он, несомненно, зависит. Так как ему нужен этот слой, он гордится им. Связано ли это с цинизмом? Я никогда не спрашивал Феста, считает ли он себя циником. Вот только я подозреваю, что из всех упреков, которые можно было бы предъявить Фесту, этот был бы ему больше всего по сердцу.

Вечер со Шпеером стал не особенно хорошим предзнаменованием для моего будущего сотрудничества с Иоахимом Фестом. Более того, именно здесь уже были созданы предпосылки драматического столкновения мнений, которое через много лет возникло между нами, этот конфликт содержался здесь уже в зародыше. Осенью 1973 года я обо всем этом еще не знал, в лучшем случае чувствовал — и гнал от себя подозрения. В споре с Фестом я не был заинтересован ни в малейшей мере, по крайней мере тогда. Поэтому я избегал разговора с ним о зловещей встрече.

2 декабря 1973 года мы с Тосей выехали поездом «Интерсити» из Гамбурга во Франкфурт. Мы были не одни: в том же купе во Франкфурт ехал новый издатель «Франкфуртер Альгемайне», отвечавший за работу отдела культуры. Он, как и я, должен был завтра приступить к своим обязанностям.

Зловещие тени над Сиэтлом

У сенатора Генри Джексона есть трогательная фотография, сделанная в его офисе на Капитолийском холме. Обняв с десяток моделей американских ядерных ракет, сенатор цветет улыбкой, словно гордый отец в окружении детишек. Фотография — документ, запечатлевший «одну, но пламенную страсть», которая движет Джексоном всю его долгую жизнь в политике. Он формулирует свое кредо лаконично и деловито: «Слава богу, что есть военно-промышленный комплекс!» Исступленный антисоветизм сенатора, абсолютная поддержка «холодной войны» и гонки вооружений, силовой политики диктата и гегемонизма — закономерные производные от его религиозного поклонения ВПК. Джексон — фигура, конечно, одиозная. Но, согласитесь, как не рассмотреть ее поближе, если вдруг выпала возможность побывать в штате Вашингтон, что на дальнем Северо-Западе США? К тому же сенатор — пример политического долгожителя: он представляет свой штат в конгрессе с 1941 года.

. Когда, перевалив через Каскадные горы, самолет снижается, под ним стелется сплошной ковер лесов с вкраплениями седых макушек вулканов. Раскинувшееся внизу море зелени заставляет вспомнить неофициальное название штата — «вечнозеленый»; официальное имя он носит в честь первого президента США Джорджа Вашингтона. Символ штата — хвойное дерево тсуга. С лесом связана и значительная часть его истории. Многие вашингтонские города начинались как поселения лесорубов-первопоселенцев, тянувшихся сюда вслед за миссионерами на заре XIX века. В этих же лесах происходили кровавые стычки с отрядами английских колониальных властей, не раз угрожавшие перерасти в полномасштабную войну между британской короной и молодой республикой. И хотя по англо-американскому соглашению США получили права на свои нынешние северо-западные земли еще в 1846 году, в штате и по сей день помнят боевой клич поселенцев тех времен: «Пятьдесят четыре — сорок или война!», отражавший американские претензии на весь район к югу от 54°40’ северной широты.

В этих же лесах, как, впрочем, и в горах, до шестидесятых годов прошлого века велось зверское истребление краснокожих, которых бледнолицые подвергли настоящему геноциду. Оставшиеся в микроскопическом меньшинстве коренные жители штата и поныне подвергаются гонениям. Только теперь на них направлены не примитивные самопалы поселенцев, а изощренная система социально-экономического давления, разработанная федеральным правительством и конгрессом, судами и полицией.

Вскоре после принятия штата в состав США в 1889 году Вашингтон затрясся в судорогах разбойничьих набегов, убийств — с севера докатились приступы вспыхнувшей на Аляске «золотой лихорадки». В поисках сокровищ на северо-запад хлынули разномастные авантюристы, кольтами прокладывавшие себе путь к фортуне.

Таким стреляющим, клокочущим, кровавым, жестоким и вошел Вашингтон в наш век. Не успел календарь отсчитать двух десятилетий, как в Эверетте загремели залпы ружей и кольтов. Прибиравшие Америку к рукам бароны-грабители Джон Рокфеллер и Джеймс Хилл с помощью местных наймитов убирали со своего пути «радикалов», протестовавших против звериных методов капитализма.

Джексон был малышом, когда произошла расправа, но философию рок-феллеров он усвоил с тех пор назубок. Разве не эхо выстрелов в Эверетте отдается в его наставлениях: «Успех в жизни — это все. Успех любой ценой. Необходим процесс отбора, который укрепит нацию и избавит ее от слабаков и второсортных. »

Став в 26 лет сотрудником прокуратуры в одном из округов, Джексон принялся безжалостно расправляться со «второсортными бездельниками и агитаторами». Методы заправского погромщика, усвоенные в провинции, Джексон перенес и в столицу, попав в конгресс. По его собственному свидетельству, еще за пять лет до того, как в сенат пришел Маккарти, подаривший политическому лексикону жуткое понятие «маккартизм», Джексон «уже поддерживал действия комиссии по расследованию антиамериканской деятельности». То есть, занимался травлей «коммунистов, радикалов и прочих антиамериканцев». «Вся беда в том, что Маккарти охотился за газетными заголовками, вместо того чтобы охотиться за коммунистами»,— любил позже вспоминать Джексон.

Он многого добился, сенатор от штата Вашингтон. Но что все-таки стояло за ним? Или кто.

Две стороны «Боинга»

Расположенный на семи холмах между огромным заливом Тихого океана Пьюджет-Саунд и озером Вашингтон, Сиэтл проделал головокружительно быстрый путь от маленького поселка лесорубов, основанного в 1851 году, до крупнейшего города не только штата, но и всего американского Северо-Запада. Рост и процветание его начались через десять-двадцать лет после того, как индейский вождь по имени Сиэтл вышел навстречу первопоселенцам, предлагая мир и дружбу. Простодушный индеец вскоре поплатился за свои наивный шаг точно так же, как и его соплеменники, но имя вождя закрепилось за поселком.

Роль Сиэтла как ключевого пункта Северо-Запада предопределил приход сюда в 1884 году железной дороги. Ни опустошительные антикитайские бунты, ни чудовищный пожар 1889 года не смогли уничтожить город. Напротив, Сиэтл словно магнитом притягивал все новые массы поселенцев. Оказавшись на тропе золотоискателей, город сделал бизнес и на аляскинской «золотой лихорадке». А открытие Панамского канала в 1914 году и завершение работ по строительству собственного канала и системы шлюзов превратили Сиэтл в ведущий транспортный центр, город-порт, город-торговец, каковым он остается по сей день.

Но сказать о Сиэтле только это — значит не сказать самого главного. Ибо город ныне известен прежде всего как ядро военно-промышленного комплекса США, как один из бастионов тех, кто, забив «своими людьми» коридоры власти в Вашингтоне, правит безумный бал военной истерии по всей Америке.

Милитаристскую страницу истории город начал в 1916 году, когда промышленник Уильям Боинг вместе с офицером ВМС Конрадом Уэстервельтом основал здесь авиационный завод. Сегодня они не узнали бы своего детища. Крупнейший центр авиа- и ракетостроения зажал Сиэтл в тиски своих заводов. Компания «Боинг» — царь и бог в штате, она повелевает судьбами американцев, назначает и смещает политических деятелей.

Летопись концерна написана кровью. Вышедшие из гигантских цехов его заводов «летающие крепости» В-17 превращали в руины Пхеньян, Вонсан и другие города Кореи. Бомбардировщики В-52 стирали с лица земли села и деревни Вьетнама. Бизнес на убийствах прочно закрепил за «Боинг компани» место в первой десятке подрядчиков Пентагона. А это залог финансового благополучия, какие бы тучи ни неслись над американской экономикой.

Уже по дороге из аэропорта в город с левой стороны открывается безбрежье серых заводских корпусов, ангаров, взлетных полос. И хотя особых указателей не видно, сразу догадываешься — это «Боинг».

. Разместившись в отеле, я первым делом отправляюсь в отдел концерна по связям с общественностью. Это нечто вроде рекламного управления, которому поручено ревностно поддерживать «благообразие» репутации «Боинг компани». О встрече с кем-нибудь из руководства не может быть и речи: «Извините, мистер Икс в отъезде, мистер Игрек занят», — посему приходится ограничиваться рекламным буклетом, рассказывающим об истории, настоящем и будущем компании.

Приветливо улыбаясь, словно дорогому гостю, пожилая леди вручает белую папку с тисненной золотом надписью «Боинг».
— Спасибо за интерес к нашей компании. Надеюсь, что эти материалы позволят составить о нас должное представление.

Упакованные в яркие цвета, составленные в лучших рекламных традициях брошюрки и проспекты, которыми была набита папка, давали однобокое представление о внешней стороне преуспеяния «Боинг компани». Там рассказывалось, как опьяненный романтикой воздухоплавания мистер Боинг решил основать собственное дело по производству аэропланов. Аккуратно уложенные в конверт фотографии дополняли рассказ о машинах компании. Вот самолет «Боинг энд Уэстервельт», а вот «летающая крепость» В-29. Именно В-29 под названием «Энола Гэй» 6 августа 1945 года сбросила атомную бомбу на Хиросиму, войдя в историю человечества жутким символом просвещенного технологического варварства. Вот новейшие, напичканные электроникой «Боинг-747» и «Боинг-767». В прилагаемом докладе руководство компании хвастается «отличными результатами деятельности и радужными перспективами на будущее».

Для другой, зловещей стороны истории «Боинг компани» в папке места не нашлось. Это постоянно расширяющиеся поставки Пентагону. Составители рекламных проспектов ни словом не упомянули, что концерн «Боинг», например, является генеральным подрядчиком военного ведомства по межконтинентальным баллистическим ракетам «Минитмен» всех модификаций, что он производит ракеты класса «воздух — поверхность», что он прямым образом связан с разработкой новейшего оружия первого удара — ракетой MX. Именно «Боингу» заказаны 3400 крылатых ракет воздушного базирования. С его конвейеров сходят самолеты-шпионы АВАКС, боевые вертолеты для американской армии и военные корабли на подводных крыльях. С завидной регулярностью «Боинг компани» получает из пентагоновской кормушки два — два с половиной миллиарда долларов в год.

Концерн беспощаден в битве за деньги. С 1970 по 1976 год руководство «Боинга», как было потом установлено, выплатило официальным высокопоставленным лицам за границей минимум на 70 миллионов долларов взяток, что принесло компании 308 миллионов долларов чистых доходов.

«Что-то здесь не так. »

Розовый листок, на котором было отпечатано обращение городского полицейского управления к гостям Сиэтла, мне подсунули под дверь номера. Текст довольно необычный. Приветствуя и желая приятного пребывания в Сиэтле, полиция настоятельно советовала. не провоцировать преступников. «Так же, как и в других городах, мы сталкиваемся с проблемой краж из автомашин, особенно летом. Преступникам прекрасно известно, что приезжие держат в своих автомобилях личные вещи. Им также известно, что многие оставляют вещи в машинах на ночь. Помогайте нам предотвращать правонарушения. Забирайте из своих машин одежду, багаж, фотоаппараты и прочее. Если вы не можете забрать все ценные вещи, пожалуйста, запирайте их в багажнике».

  Какой штраф за детское кресло в 2018 году

Просьба была обращена не по адресу — в Сиэтл меня доставил не автомобиль, а «Боинг-727». Но столь трогательная забота о благополучии заезжей публики вкупе с заботой о показателях уголовной статистики не оставляла равнодушным и «безлошадника». Тем более что преступность в Сиэтле растет с каждым годом.

О розовом листочке я вспомнил на следующий день, когда у обелиска «Космос» — наследия международной ярмарки 1962 года — набрел на городское бюро регистрации безработных. Поодаль от него на скамейке, потупив глаза, сидел паренек лет двадцати в потертых джинсах и куртке.

Фредди Риверс — так звали парня — был не в духе и сначала скорее огрызался, чем говорил. Но потом разговор наладился. Когда был жив отец, Фредди мечтал стать инженером. Отцу везло: несмотря на периодические сокращения рабочих на заводах «Боинг компани», его не трогали. Экономя на всем, он собирал деньги, чтобы отдать сына в колледж. Смерть не посчиталась с мечтой, с планами, со сбережениями. Ответственность за мать и двух сестер легла на плечи Фредди, он вынужден был бросить школу.

— Пытался найти хоть какую-нибудь работу, не получилось. Знаете ли, когда иллюзии рушатся, это надолго. А потом матери наконец удалось устроиться домработницей, и мне стало на все наплевать. Болтался на улице с дружками. Уж не знаю, кому первому пришла в голову мысль ограбить припортовый магазин. Только мы собрались — появилась полиция. Вы же знаете наших «копов» — стреляют без размышлений. Вот в меня и угодило, в плечо. — Фредди закурил, ощупав взглядом прохожих.

Больничная койка и решение суда, оправдавшего его за недостатком улик, преобразили парня: он понял наконец, что подобные «дерзания» могут закончиться трагедией. И Фредди снова занялся поисками работы. Судьба как-то улыбнулась ему, но это была мимолетная улыбка. Риверс только-только овладел премудростями сварочного дела, как фирма разорилась, и Фредди опять оказался на улице. С тех пор — ежедневные походы в бюро регистрации безработных.

— Газеты галдят, что военные бюджеты хороши для экономики, дают американцам работу. Не знаю, не знаю. «Боинг» и вправду жиреет, а посмотрите, сколько народа собирается по утрам в бюро?! Что-то здесь не так, кто-то кого-то крупно надувает. — Фредди замолчал, щурясь на погружающуюся в сумерки улицу, на окна, где бушевало пламя заходящего солнца.

Ракеты и шампанское

. Осень 1979 года. Заключительный этап слушаний в сенатских комиссиях по вопросу ратификации нового советско-американского Договора об ограничении стратегических наступательных вооружений (ОСВ-2). Председатель сенатской комиссии по иностранным делам предоставляет слово сенатору Генри Джексону. Но что это? Представитель от штата Вашингтон, к недоумению публики, ныряет под стол. Зал заинтригованно ожидает дальнейших действий. Проходит минута, другая — и под иронический смех собравшихся Джексон усаживается на прежнее место. Но теперь на столе перед ним, почти полностью закрывая лицо, воздвигнут частокол из окрашенных в черный цвет моделей ракет с надписью «СССР». Рядом с ними жалким карликом жмется маленькая белая ракетка — американская. Грубо, но эффектно. Некоторые сочувственно вздыхают, разглядывая демонстрируемое Джексоном ракетное «убожество» Америки на фоне «советских ядерных колоссов».

Помощника Джексона как-то спросили, почему позиция сенатора при голосованиях в большинстве случаев соответствует позициям компании «Боинг».
— Потому что он верит в те же самые вещи, в которые верит «Боинг», — последовал ответ.

Еще в начале своей политической карьеры Джексон смекнул, что выбиться в люди из «слабаков» можно только с помощью «сильных мира сего». И он стал надрывать голос, славословя «Боинг компани». Его приметили, начали подкармливать, а потом выпустили на политическую сцену в качестве сенатора-лоббиста. Альянс удался как нельзя лучше. И те, кто заказывает музыку, и сам «солист» довольны.

Задачи, стоящие перед Джексоном, довольно примитивны. Что нужно военно-промышленному концерну для процветания? Прежде всего позарез необходимо иметь «национального врага», готового вот-вот захватить безоружную Америку. Им, конечно же, объявлен Советский Союз, и от лоббиста требуется поактивнее муссировать «советскую угрозу», «советскую враждебность» и поливать грязью все, что связано с понятием «разрядка». Послужной список Джексона блистателен. Взять хотя бы сорванное им и его единомышленниками соглашение о торговле между СССР и США. Или рьяное участие в затягивании обсуждения Договора ОСВ-2. А сколько на его счету других крупных диверсий против нормализации советско-американских отношений.

В итоге в штаб-квартире «Боинг компани» в Сиэтле доходы гребут лопатой. Как-то на пресс-конференции президента аэрокосмического отделения «Боинг компани» Бойлоу спросили, какую прибыль получит компания от пентагоновских контрактов. Бойлоу опешил, не зная, что сказать.

— Миллиарды, — только и вымолвил он.
— Нынешняя напряженность с русскими является определенно благоприятной тенденцией, и мы настроены оптимистически, — откровенно заявил вице-президент того же отделения Голди.

Не проходит и дня, чтобы американские газеты не сообщали о новых скачках милитаризма. И конечно, безумная рейгановская программа «перевооружения» Америки на сумму около двух триллионов долларов, планы производства новых систем ракетно-ядерного оружия, самолетов, кораблей и подводных лодок, рассуждения президента об «ограниченных» и прочих ядерных войнах аукаются пробочной канонадой из батарей бутылок шампанского в штаб-квартирах «Боинг компани», «Дженерал дайнэмикс» и прочих центрах военного бизнеса. Разумеется, наливают бокал и Джексонам — в знак признания их заслуг.

— Вы, наверное, не раз слышали здесь, будто военные бюджеты «полезны» для экономики, будто в них спасение от кризиса? — спросил меня Боб Фрост.— Так вот, это как раз один из самых зловредных мифов, созданных ВПК, мы боремся с ним не щадя сил. «Боингу» выгодно, когда народу вбивают в голову, что нужно увеличивать военный бюджет, что нужна чуть ли не война,— и тогда у всех будет работа. Многие верят. И я раньше верил. А потом задумался: неужели правда, что, чем больше денег получает Пентагон, тем больше создается рабочих мест, тем скорее мы выйдем из кризиса? Нет, все наоборот! Наращивание военных расходов — один из наименее эффективных способов увеличения занятости. Мы подсчитали, например, что на каждый миллиард долларов в гражданском секторе можно создать 101 тысячу рабочих мест, а в военном — лишь 74 тысячи. Три истребителя Ф-14 стоят столько, что этих денег хватило бы на целый год работы восемнадцати центров охраны здоровья, обслуживающих 40 тысяч человек. Представляете?!

Боб Фрост возбужденно ерошит светлую шевелюру. То, что он мне рассказывает, — это уже азбучные истины для членов организации, в которой он принимает самое активное участие. А называется организация — Национальное движение за перевод военных ассигнований на гражданские нужды. Боб Фрост бетонщик, ему двадцать восемь лет, облик его типично «студенческий»: курчавая борода, видавшая виды куртка цвета хаки, линялые джинсы.
— Вы бы заглянули, что делается там! — Боб стучит себя по груди. — Душу воротит от нашего «общества равных возможностей». Раньше я просто не участвовал в выборах, даже не регистрировался на избирательном участке. Какой смысл? Все равно мой голос не оказывал никакого влияния, а те, за кого голосовали, не выполняли своих обещаний. А потом, когда стал участвовать в движении, понял, что голосованием можно, по крайней мере, выразить протест, несогласие с нашими «избранниками». Вот я и стал пользоваться этой возможностью, чтобы вместе с друзьями требовать замораживания ядерного оружия, прекращения всего этого пентагоновского безумия, агитировать за заключение соглашений с вашей страной. А вообще-то я обычный, такой, как все.

Мы сидим с Фростом, заказывая все новые чашечки кофе, в полутемном прохладном баре близ центрального парка — одного из сорока пяти парков, разбитых в городской черте. Мы коротко поговорили в местном отделении движения, а потом Боб вытащил меня сюда, чтобы вдали от сутолоки, от беспрестанно звонящих телефонов спокойно поговорить «за жизнь». Он действительно такой, как все. Подобных Бобу — миллионы. Не все, конечно, действуют так, как Фрост. Многие замкнулись, нарастили панцирь индифферентности, ссылаясь на то, что «ничего не изменишь», «никто не выслушает». Однако выясняется, индифферентность эта скорее кажущаяся: в последние год-полтора Америка увидела такой всплеск активности, какие редко приходилось ей видеть за свою историю. Миллионы тех, кто вроде бы «самоустранился» от тревог за судьбы страны и мира, тех, кого власти с покровительственной небрежностью называли «нарциссами» за углубленность в себя (столь выгодную «ястребам»), сейчас словно встали от летаргического сна и вместе с Бобом Фростом влились в ряды мощнейшего движения американцев за замораживание ядерных вооружений.

Организации этого движения существуют как минимум в сорока трех штатах. На промежуточных выборах в конгресс США и местные органы власти предложение о немедленном замораживании было поставлено на голосование в девяти штатах, двадцати девяти округах и сотнях городов. В подавляющем большинстве случаев оно было одобрено. «Почему же столь много людей высказываются так, словно они только что узнали о существовании ядерного оружия?» — восклицала столичная «Вашингтон пост». И сама же отвечала на этот вопрос: «Виной тому Рональд Рейган. По мнению множества американцев, при Рейгане опасность того, что мы окажемся втянутыми в ядерную войну, гораздо больше, чем при любом из его предшественников».

Общественный нажим оказался столь мощным, что и держащие нос по ветру политические деятели (как признал один из них) были вынуждены стараться «не отстать от страны». В итоге десятки сенаторов присоединились к резолюции Кеннеди-Хэтфилда о немедленном замораживании ядерных вооружений, в палате представителей аналогичную резолюцию поддержали сто шестьдесят конгрессменов.

А что же Генри Джексон, который, по идее, защищает в сенате интересы Боба Фроста и прочих жителей штата Вашингтон? О, он тоже подсуетился, но только так, чтобы убить сразу двух зайцев. В паре с единомышленником Джоном Уорнером Джексон тоже внес резолюцию о «замораживании». Но только писали ее, видимо, в штаб-квартире все того же «Боинга». Ибо, поддерживая внешне требования масс, она призывала сначала «перевооружить» Америку и «догнать русских», то есть зажигала зеленый сигнал перед Рейганом и его командой в сумасшедшей гонке вооружений.

К чести жителей Сиэтла, жульничество их «слуги» на Капитолийском холме, в общем-то, не нашло особых сторонников. По инициативе общественной организации «Цель Сиэтла — предотвращение ядерной войны» была начата массовая кампания сбора подписей под письмом с обязательством принять все доступные меры с целью избежать ядерной катастрофы.

«Мы, — говорилось в письме, — понимаем, что в случае ядерной войны все, чем мы дорожим, будет уничтожено. Мы обязуемся сделать все, чтобы не допустить ядерную войну. Ядерная война — Немыслимое бедствие, которое необходимо предотвратить. Народы СССР и США должны действовать сообща, чтобы найти мирные пути разрешения разногласий и предпринять шаги к уменьшению угрозы ядерной войны. »

Коалиция, состоящая из 50 организаций, проводит симпозиумы, семинары, дискуссии и митинги, на которых звучит громкий голос за запрещение разработки, производства и развертывания новых видов ядерного оружия. Я не знаком с Сиверлингом, Липтоном, Солком, с профессором Тихоокеанского университета в Сиэтле Кэтли Брэйден, но уверен: те их высказывания на митингах, которые приносил в Москву телетайп, во сто крат созвучнее настроениям американцев и в самом Сиэтле, и далеко за его пределами, чем словесным вывертам Джексона. Да и то сказать — в чем больше разума? В воздании хвалы всевышнему за ниспосланный на американскую землю военно-промышленный комплекс или в твердом убеждении, что заявления Вашингтона о возможности «пережить» и даже «выиграть» ядерную войну абсолютно бессмысленны? В рассуждениях об «ограниченной» войне и «демонстрационном ударе» или в осознании того факта, что человечество не может жить под угрозой ядерного уничтожения, а теория «выигрыша» военным путем в ядерный век несостоятельна до абсурдности?

. Впрочем, о митингах и речах в Сиэтле я узнал потом. А пока мы с Бобом, удобно расположившись за столиком полутемного бара, вели неторопливый разговор о бремени страстей человеческих в переложении на язык общих для всех людей забот: о жизни, о счастье, о семье.

— Вот видишь, сколько мы узнали друг о друге! У тебя есть семья, и у меня семья. У тебя сын, и у меня сын. Ты из России, а я из Америки, но тревога-то у нас одна. Надо выжить самим и дать вырасти детям. И внукам. И правнукам. — говорит Боб, подзывая официанта для очередного раунда кофе.
— Боб, кстати, о Джексоне. Ведь он уже сорок лет переизбирается, а значит, и представляет твой родной штат.
— Ну, что ты, его переизбираем не мы, а «Боинг». Он концерну позарез нужен. А я, знаешь, вспомнил 73-й год. Джексон тогда чуть не надорвался, выливая на вас ушаты грязи. Но наши граждане послали его к черту, и муниципалитет обратился с письмом к жителям вашего Ташкента, выразив желание установить дружеские контакты. Они стали городами-побратимами, мой Сиэтл и твой Ташкент.

  Доплата молодым специалистам в 2018

Боб не путал. Десять лет назад, несмотря и вопреки проискам Джексонов, советский и американский города стали побратимами. У них мало схожих внешних черт, непохожи и их судьбы, истории. Один вырос на древнем «шелковом» пути, другой — на Тихоокеанском побережье, на старой тропе золотоискателей. Между ними почти 180° географической долготы, полпланеты, они лежат на разных социально-политических полюсах, но оба города, Ташкент и Сиэтл, Сиэтл и Ташкент, объединила общая тревога, общая забота о будущем: избежать войны, бороться за мир. А что может быть сильней человеческой тяги к жизни?!

Сиэтл — Вашингтон — Москва

Виталий Ган, корр. ТАСС — специально для «Вокруг света»

ПОЧЕТНЫЙ ГОСТЬ, ЗЛОВЕЩИЙ ГОСТЬ

ПОЧЕТНЫЙ ГОСТЬ, ЗЛОВЕЩИЙ ГОСТЬ

Я познакомился с Иоахимом Фестом в 1966 году в гостеприимном доме общих знакомых в гамбургском предместье. Тогда он работал на Северогерманском радио, где руководил телевизионным журналом «Панорама». Мы встречались то там, то здесь, иногда бывали вместе в театрах, а вскоре стали ходить друг к другу в гости. Постепенно возникли необычные отношения — временная дружба, которая если и была на деле таковой, то со стороны Феста характеризовалась двумя чертами: искренней сердечностью, сочетавшейся с некоторой сдержанностью, с определенной официальностью. Эту официальность по отношению ко мне, которой, на мой взгляд, Фест немного гордился, он преодолевал медленно и никогда не преодолел полностью — потому ли, что был не способен, или потому, что не хотел сделать это.

Через некоторое время после начала знакомства мы неожиданно встретились в одной гостинице поблизости от Баден-Бадена. Нас привело туда одно и то же желание — не столько отдохнуть, сколько передохнуть, мы хотели прервать повседневность, по крайней мере на краткий период. Вот мы и лежали на просторной террасе гостиницы, радуясь удобным креслам и французскому пейзажу, едва видневшемуся в туманной дали. Довольно быстро разговор перешел на те комфортабельные и хитроумно сконструированные лежаки, на которых имел обыкновение отдыхать в санатории в Давосе молодой и очень красноречивый инженер Ганс Касторп из Гамбурга.[64] Такой схеме разговора было суждено сохраняться очень долго. Наши беседы часто начинались с Томаса Манна и по окольным путям, большей частью ведшим через Гёте, Гейне и Фонтане, Моцарта, Шуберта и Вагнера, возвращались к нему же. Способность Феста очень быстро соображать облегчала наше взаимопонимание, его знания, в особенности в художественной сфере, оказывались для меня в высшей степени интересными и делали наши беседы, когда бы и где они ни происходили, чрезвычайно занимательными. Я многому научился у него, а может быть, и он кое-чему научился у меня.

Во всяком случае, мне нравилась его образованность. Правда, она обнаруживала странные границы — в литературе 20-х годов он признавал едва ли более трех или четырех гениев, о музыке этого времени он, опять-таки за несколькими исключениями, не хотел ничего и слышать. Подобное относится ко многим из нас. Но Фест защищал эти изъяны в образовании с упрямством, которое меня удивляло и казалось высокомерным: литераторы и композиторы, творчества которых он не знал, были сами в этом виноваты, а все то, что они создали, казалось ему незначительным, если не вообще достойным презрения. Это немного беспокоило меня. Я задавался вопросом, не кроется ли серьезная опасность в этом решительном осуждении, в этой черствости, порой барственной. Но, счастливый оттого, что нашел отличного собеседника, я пока не придавал значения этим мыслям, этим едва заметным опасениям.

Вернувшись в Гамбург, мы встречались все чаще, и все дольше становились наши телефонные разговоры, обычно по вечерам, ибо мы, устав от напряженной и одинокой работы за письменным столом, стремились не к покою, а к непринужденному обмену мнениями о проблемах, которые занимали нас в течение дня. Я работал над небольшой книгой под названием «О нарушителях спокойствия. Евреи в немецкой литературе», а Фест над произведением, весомым во всех отношениях, которое называлось «Гитлер. Биография».

Еще до завершения этой монографии, не говоря о ее публикации, Фесту как соиздателю «Франкфуртер Альгемайне» было предложено взять на себя руководство отделом культуры газеты. Это было почетное, хотя и не особенно привлекательное предложение. Во «Франкфуртер Альгемайне» вместо главного редактора и его заместителя существуют шесть или, как теперь, пять издателей — обычно не самые значительные солисты, довольствующиеся участием в секстете или квинтете.

Тем не менее у Феста имелись причины, причем самые различные, согласиться на это предложение. Он сразу же проинформировал меня и спросил, готов ли я оставить «Цайт» и приступить к работе во «Франкфуртер Альгемайне», возглавив там литературную редакцию. Хотя я и не рассчитывал на такую возможность, но ни минуты не колебался, ответив Фесту: «Конечно». Желание Феста, походившее на условие, издателям «Франкфуртер Альгемайне» было принять нелегко — не в последнюю очередь потому, что они не строили иллюзий насчет перспектив этого отдела, зная, что он, когда-то возглавлявшийся Фридрихом Зибургом, давно потерял свое качество. Прежде всего им мешало то обстоятельство, что Зибург редактировал, не считаясь с публикой.

В конце апреля 1973 года я встретился во Франкфурте с управляющим и председателем кружка издателей «Франкфуртер Альгемайне». По соображениям конспирации эта встреча состоялась не в здании редакции, а в гостинице около аэропорта. До поры до времени никто не должен был знать, что я иду работать во «Франкфуртер Альгемайне». Я сразу же согласился с предложенными мне условиями, только в договоре следовало недвусмысленно указать, что мне в обязанность вменяются «области литературы и литературной жизни» и что я «подчиняюсь непосредственно издателям». Это было для меня особенно важно, так как я ни в коем случае не хотел подчиняться заведующему отделом культуры. Таким образом, с моим приходом во «Франкфуртер Альгемайне» отдел культуры должен был быть разделен на два новых во главе с равноправными руководителями — отдел культуры во главе с Гюнтером Рюле и отдел литературы. Мое желание выполнили.

Фест был доволен, а я тем более. Примерно через пятнадцать лет после возвращения в Германию я, наконец, занял определенную позицию в литературной жизни страны, и, может быть, важнейшую. Я надеялся, что литературный раздел газеты удастся превратить в форум и первоклассный инструмент при условии, что никакие трудности не повредят совместной работе с Фестом. На возможность возникновения этих трудностей ничто не указывало — пока, по крайней мере.

В начале сентября 1973 года вышла книга Феста о Гитлере. По этому поводу издатель монографии Вольф Йобст Зидлер устроил в своем доме в Берлин-Далеме большой прием. Пригласили и нас с Тосей, конечно же, по предложению Феста. Мы пребывали в превосходном настроении, когда, едва войдя в переднюю просторного фешенебельного жилища, взглянули в открытую дверь одной из комнат и увидели нечто такое, от чего у нас едва не перехватило дыхание. Несколько человек очень оживленно беседовали со стоящим в центре круга благообразным господином без малого семидесяти лет, одетым в безупречный темный костюм. Хозяин дома подчеркнуто, чтобы не сказать почтительно, выказывал ему свое расположение. По всей видимости, почетным гостем на этом вечере был не Фест, а солидный господин, производивший в высшей степени симпатичное впечатление.

Тося побледнела. Внезапно и я почувствовал себя не в своей тарелке. Вне всяких сомнений, нам представлялись только две возможности — оставаться, несмотря на присутствие почетного гостя, или немедленно покинуть роскошную виллу, что, конечно же, было бы равнозначно скандалу. Я размышлял считанные мгновения, но, прежде чем смог что-то сделать, ситуация уже разрешилась: Зидлер подошел к нам и вежливо, но вместе с тем энергично подвел к почетному гостю, от которого нас отделяли теперь два-три шага. Тот поприветствовал нас как старых друзей. Да, так и было, он приветствовал нас в высшей степени сердечно.

Этот скромный господин был преступником, одним из самых страшных военных преступников в истории Германии. Он виновен в смерти бесчисленного множества людей. Еще недавно он входил в круг ближайших сотрудников и доверенных лиц Адольфа Гитлера. Международный военный трибунал в Нюрнберге приговорил его к двадцати годам тюрьмы. Я говорю об Альберте Шпеере.

Уже не помню, о чем тогда беседовали. Но, что бы я ни говорил, Шпеер кивал одобрительно и по-дружески, будто хотел сказать: еврейский согражданин прав, еврейский согражданин здесь ко двору. Если не ошибаюсь, на столике, на бархатном покрывале лежала книга, в честь которой и было затеяно празднество, — том в 1200 страниц.

На черной обложке выделялось краткое название «Гитлер», напечатанное большими белыми буквами. Нельзя было не понять, что должно было внушить такое оформление книги, на что оно претендовало со всей решительностью — на то, чтобы вызвать пафос и создать впечатление монументальности. Шпеер рассматривал книгу с очевидным удовольствием. С лукавой улыбкой покосившись на торжественно выставленный фолиант, он сказал задумчиво и со значением: «Он был бы доволен, ему бы понравилось».

Оцепенел ли я от ужаса? Прикрикнул ли я на организатора массовых убийств, который уважительно шутил по адресу своего фюрера, и призвал ли его к порядку? Нет, я ничего не сделал, я молчал, охваченный ужасом. Но я спросил себя, каким же человеком должен быть хозяин дома, издатель и публицист Вольф Йобст Зидлер, который счел возможным пригласить к себе Альберта Шпеера и нас вместе с ним, хозяин дома, которому и в голову не пришло обратить наше внимание на то, с кем мы у него встретимся.

Впрочем, какое мне дело до Зидлера, который никогда не был и не стал моим другом? Но ведь был еще Фест, который наверняка знал, что среди гостей на этом приеме окажется и Шпеер. Так как же он не предупредил или, по крайней мере, не проинформировал меня? Думаю, что знаю причину. Вероятно, ему и в голову не пришло, что я могу, осторожно выражаясь, иметь сомнения насчет того, чтобы подать руку одному из ведущих национал-социалистов и сесть с ним за один стол.

А почему это не пришло ему в голову? Потому, может быть, что Фест — человек, чья сосредоточенность на самом себе и эгоизм переходят в эгоцентризм, а временами даже в жестокосердие, нередко имея следствием отсутствие более глубокого интереса к другим людям. Его личность окружает холодная аура, защитный слой, от которого он, несомненно, зависит. Так как ему нужен этот слой, он гордится им. Связано ли это с цинизмом? Я никогда не спрашивал Феста, считает ли он себя циником. Вот только я подозреваю, что из всех упреков, которые можно было бы предъявить Фесту, этот был бы ему больше всего по сердцу.

Вечер со Шпеером стал не особенно хорошим предзнаменованием для моего будущего сотрудничества с Иоахимом Фестом. Более того, именно здесь уже были созданы предпосылки драматического столкновения мнений, которое через много лет возникло между нами, этот конфликт содержался здесь уже в зародыше. Осенью 1973 года я обо всем этом еще не знал, в лучшем случае чувствовал — и гнал от себя подозрения. В споре с Фестом я не был заинтересован ни в малейшей мере, по крайней мере тогда. Поэтому я избегал разговора с ним о зловещей встрече.

2 декабря 1973 года мы с Тосей выехали поездом «Интерсити» из Гамбурга во Франкфурт. Мы были не одни: в том же купе во Франкфурт ехал новый издатель «Франкфуртер Альгемайне», отвечавший за работу отдела культуры. Он, как и я, должен был завтра приступить к своим обязанностям.